09 августа 2009 года

Роль присяжного

Очень нелегко доказать вину подсудимого столь убедительно, что у присяжных не останется разумных оснований для сомнения. Но хотя всегда существует опасность, что присяжные могут оправдать виновного, суд присяжных все равно лучше любой другой системы судопроизводства. Ниже рассказывается о реальном процессе по делу об убийстве, изменены только имена действующих лиц. Грэм Бернетт – преподаватель истории Принстонского университета и редактор журнала Cabinet, выходящего в Бруклине, штат Нью-Йорк. Он автор нескольких книг, включая “Суд присяжных” и самую последнюю – “Левиафан под судом”. Данная статья опубликована в электронном журнале eJournalUSA “Анатомия суда присяжных” за июль 2009 года.

Грэм Бернетт

Что это значит – быть присяжным? Миллионы американцев могли бы ответить на этот вопрос, и при этом каждый по-своему. Но то, что все они способны дать на него ответ, – то есть что каждый из них сидел в зале суда, следил за ходом процесса и в конечном итоге принимал решение о виновности или невиновности такого же гражданина, как он сам, – один этот факт многое говорит об идеалах открытости и демократии, к которым свойственно стремиться американцам.

Соединенные Штаты никоим образом не могут считаться идеальным государством, и американская судебная система тоже далека от совершенства. Однако наша традиция суда присяжных открывает перед рядовыми гражданами замечательную возможность принять самое прямое и непосредственное участие в отправлении правосудия и построении справедливого общества.

Не следует романтизировать институт присяжных (важно помнить, что огромное большинство судебных дел в США решается без их участия). К тому же всегда существует опасность увлечься ярко выраженным общегражданским характером суда присяжных и упустить из виду более важные структурные и административные особенности американской судебной практики (в частности, судебную сделку). Тем не менее невозможно понять суть американской судебной системы, не коснувшись вопроса о суде присяжных и его роли в сфере правосудия и в жизни американцев – как тех, кому вменяются правонарушения, так и тех, кому выпадает решать их судьбу.

Я по профессии историк, преподаю в американском университете, специализируясь на истории науки и техники с 17-го по 20-й век, специального юридического образования не имею. Однако лет десять назад я написал небольшую книжку, в которой рассказал, как я был старшиной присяжных на проходившем в Манхэттене процессе по делу об убийстве. Эта книжка под названием “Суд присяжных”, где описывается труднейший процесс выработки вердикта по запутанному делу, имела широкий резонанс и по сей день изучается на юридических факультетах и в судебных инстанциях как пособие о преимуществах (а также и недостатках!) суда присяжных. Я хочу вкратце рассказать о процессе, подробно описанном в моей книжке, и том, что я вынес из своего опыта работы присяжным.

Зверское убийство

Летом 1998 года полицейские выломали дверь маленькой квартиры в Нижнем Манхэттене. Рэндолф Каффи лежал мертвый ничком в углу под окном. Ему было нанесено более двух десятков ударов ножом в верхнюю часть спины, шею и основание черепа. На развороченный труп было страшно смотреть, но смертельная рана была скрыта от взгляда. Это был удар ножом в грудь, перерезавший аорту – после такого ранения смерть должна была наступить в течение считанных минут.

Спустя два года я сидел на скамье присяжных в зале манхэттенского суда и разглядывал снимки тела убитого, представленные обвинением. К тому времени полиция нашла молодого человека, который орудовал ножом. Его звали Монти Милкрэй, он сидел в зале суда рядом со своим адвокатом, глядя прямо перед собой. Он утверждал, что в один прекрасный день, прогуливаясь по улицам Нью-Йорка, он повстречался с красивой молодой женщиной, которая завязала с ним разговор и дала свой номер телефона, предложив еще раз встретиться. Спустя какое-то время подсудимый позвонил вечером этой женщине, которая пригласила его к себе и объяснила, как добраться до ее квартиры в районе Гринич-вилледж. Когда он прибыл по указанному адресу, женщина провела его в маленькую, неярко освещенную комнату, где они сели на диван и стали смотреть эротическую программу по телевидению.

И только когда они начали раздеваться, гость осознал, что его новая знакомая – вовсе не женщина, а мужчина, который к тому же преграждает ему путь к двери. По словам подсудимого, тот попытался его изнасиловать. В пылу борьбы Милкрэй выхватил из брючного кармана небольшой нож и нанес противнику удар в грудь, а затем, пытаясь вырваться из непрошеных объятий, в спину – раз, другой, третий... Когда Рэндолф Каффи рухнул на пол, Милкрэй кинулся к дверям и убежал.

Такова, во всяком случае, была одна из его версий. Но были и другие.

Оказавшись на оживленной улице города, с ног до головы залитый кровью (он едва не отхватил себе мизинец, размахивая ножом), Милкрэй обратился за помощью к случайному прохожему и кое-как добрался до больницы, где рассказал, что его избила банда белых хулиганов (и Милкрэй, и Каффи – афроамериканцы). И лишь позднее, когда полиция арестовала его в больнице по подозрению в убийстве Каффи, Милкрэй признался, что убил его, и рассказал фантастическую историю о том, как его пытался соблазнить мужчина, которого он принял за женщину. (То, как быстро полицейские нашли Милкрэя, делает честь их профессионализму. После любого насильственного преступления с применением колющего оружия детективы обязательно обходят окрестные больницы в поисках пациентов с ножевыми ранениями рук, потому что, размахивая ножом, ничего не стоит самому порезаться.) Но этим не кончилось: выступая на суде в качестве свидетеля защиты по своему собственному делу, Милкрэй в очередной раз изменил свой рассказ. На сей раз он якобы познакомился с Каффи в телефонном секс-чате, но в остальном старая версия осталась в силе: он принял Каффи за женщину, а тот попытался его изнасиловать.

Долг зовет

Каким образом я впутался в эту неприятную историю? Очень просто: будучи добропорядочным гражданином, я зарегистрировался в качестве избирателя. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы колеса бюрократической машины завертелись. В те дни мы с женой снимали квартиру у приятеля, только успев получить дипломы и вступая в трудовую жизнь. Моя жена работала политическим агитатором на низовом уровне, а я пытался переделать свою докторскую диссертацию в книгу в надежде найти где-нибудь преподавательское место.

Мы оба были заняты по горло, и я был крайне недоволен, получив по почте повестку с требованием явиться в здание суда, расположенное по соседству, для выполнения обязанностей присяжного. Но что поделаешь, пришлось пойти и чуть ли не целый день околачиваться в просторном зале ожидания, пока из большого лотерейного барабана вынимали билеты с именами присяжных и их обладателей разводили по разным залам заседаний.

Когда вытянули мое имя, я все еще надеялся, что мне не придется заседать в жюри. Дело в том, что каждый потенциальный присяжный должен пройти процедуру под названием voir dire, в ходе которой юридические представители обеих сторон вместе с судьей подвергают его опросу, прощупывая и выясняя, подходит ли он для того, чтобы быть присяжным по данному делу. Считается, что получить отвод ничего не стоит (например, можно заявить, что ты расист, или что ты боишься, или что у тебя уже сложилось твердое мнение о деле), и я полагал, что так или иначе меня признают непригодным.

Но напрасно. Несмотря на то, что я отвечал на многие вопросы чрезвычайно категорично (например, заявил, что выступаю против смертной казни и не уверен, что смогу с чистой совестью вынести обвинительный вердикт человеку, которому может грозить высшая мера наказания), меня все равно привлекли. Более того, даже поставили старшиной весьма пестрого жюри в составе 12 человек: четверо мужчин и восемь женщин, девять белых, два афроамериканца и один латинос, половина – моложе 30 лет, половина – профессионалы в разных областях. На протяжении последующих трех недель нам предстояло очень тесно познакомиться друг с другом.

Я уже не могу воспроизвести все нюансы и перипетии прений и показаний, не могу и передать эмоциональную насыщенность тех четырех дней, которые мы совещались при закрытых дверях, вырабатывая вердикт. В серьезных делах, подобных нашему, присяжных нередко держат буквально в заточении до тех пор, пока они не выработают консенсус. Так и в нашем случае: мы совещались 66 часов, и на протяжении всего этого времени нас не отпускали домой и не позволяли вступать в контакт с родными. Питаться мы ходили в сопровождении вооруженных судебных приставов, а ночевали в гостиницах, тоже под охраной.

Все это оказалось совсем не похоже на школьный урок гражданского воспитания: мы столкнулись лицом к лицу с мощью государства и с отвратительным преступлением – и это порой сбивало с толку. Сидя взаперти в нашей совещательной комнате, мы пытались уяснить, в чем заключаются наши обязанности, и разобраться в нагромождении сложных и противоречивых улик. Чего там только не было – слезы и ссоры, периоды обиженного молчания, разговоры о Боге и геях, об истине и правосудии... То была демократическая совещательная процедура, доведенная до накала экстремального вида спорта.

Вердикт

Труднее всего было понять, что имелось в виду, когда нам было сказано, что обвинение должно доказать вину подсудимого “вне всяких обоснованных сомнений”. Это исключительно жесткое требование. Когда подсудимый утверждает, что он действовал в порядке самообороны, тяжесть опровержения возлагается на обвинение, которое должно доказать вне всяких обоснованных сомнений, что это не так. Двое мужчин зашли в комнату, вышел один – и настаивает, что вынужден был обороняться. Свидетелей нет. Ни тот, ни другой никогда ранее не совершали насильственных преступлений. Кто может утверждать “вне всяких обоснованных сомнений”, что уцелевший лжет?

Мы не смогли. И в конечном итоге оправдали подсудимого.

Не нужно думать, будто мы сделали это с легким сердцем. Подсудимый нам был неприятен. Мы допускали, что он лжет напропалую. Мы считали возможным, что он просто зарезал Каффи – вполне возможно, своего любовника. Но мы также понимали: не наше дело – излагать свои соображения о том, что возможно и что вероятно. Нас спрашивают, что мы считаем доказанным вне всяких обоснованных сомнений.

Можно ли сказать, что наш вердикт стал торжеством правосудия? Честно говоря, я в этом не уверен. Применили ли мы закон в соответствии с напутствием судьи? Да, безусловно. Вердикт “Невиновен” – отнюдь не то же самое, что реальное отсутствие вины, напоминали мы себе, покидая совещательную комнату.

Почему бремя доказательства столь тяжело? Мы получили ответ на этот вопрос, когда в качестве присяжных сами оказались лишенными свободы на четыре долгих дня, проведя их фактически под арестом: мы ощутили, как на нас упала тень устрашающей мощи государства, перед лицом которой любой гражданин может рассчитывать в конечном счете только на поддержку других таких же граждан. Для меня это был самый памятный урок, который я вынес из своего опыта работы присяжным. Его я никогда не забуду.

Меня часто спрашивают, считаю ли я, что система судов присяжных оправдывает себя. В ответ я перефразирую знаменитое высказывание Уинстона Черчилля о демократии: наихудшая форма правления, если не считать всех остальных. Для нормального функционирования общества нам приходится карать друг друга за преступления. Кто должен выносить такие решения, подчас грозящие смертью? В США считается, что это должно быть “жюри присяжных – таких же людей, как подсудимый”. Никто не спорит, что наша система далека от совершенства, но разве альтернативы лучше? Уверены ли вы в этом?

Мнения, высказываемые в этой статье, не обязательно отражают взгляды или политику правительства США.

( Распространено Бюро международных информационных программ Государственного департамента США. Веб-сайт: http://www.america.gov/ru )