05 сентября 2009 года

Пути к 1989 году

Полицейский патруль Восточной Германии у строящейся Берлинской стены

Настоящая статья является частью публикации “Берлинская стена: 20 лет спустя”, опубликованной Бюро международных информационных программ

Фриц Штерн

Пролом Берлинской стены 9 ноября стал самым ярким символом свободы, вновь обретенной в тот чудесный 1989 год, когда в политической жизни Центральной Европы немыслимое стало почти привычным. В Восточной и Центральной Европе миллионы людей вышли на мирные акции протеста против существующих режимов, и казалось, что коммунизм иссякает. Многие в мире радовались, но для американцев прекращение тогдашнего чудовищного разделения в Берлине имело особое значение. На протяжении полувека Соединенные Штаты, согласно своей политике сдерживания, тем или иным способом защищали свободу западных берлинцев, да и всех жителей Западной Германии; постепенно и на взаимной основе бывшие враги стали добрыми друзьями.

Давайте бегло вспомним, откуда вообще взялась эта стена. Одержав в 1945 году общую победу, Соединенные Штаты, Советский Союз и Великобритания разделили Германию на три (позднее, с участием Франции, на четыре) оккупационные зоны, а в Берлине расположился Контрольный совет союзников, который должен был отвечать за основные политические решения во всех зонах. Советская оккупационная зона окружала бывшую столицу Германии, поэтому Берлин, который сам был разделен на четыре сектора, стал островом в красном море. Единство союзников, уже поставленное под угрозу советскими шагами в Восточной Европе в 1944-1945 году, постепенно вылилось в “холодную войну”. Такого исхода не желала ни одна из сторон, и все же каждая способствовала его формированию. К 1948 году – после того, как коммунисты захватили власть в Чехословакии, где до этого сохранялась возможность демократического развития, – западные союзники оставили надежду на успешное сотрудничество с СССР в Германии и предприняли шаги, которые задним числом следует считать благоразумной подготовкой к созданию демократического западногерманского государства. Когда в июне 1948 года союзники также поддержали введение (даже в Западном Берлине) новой германской валюты – немецкой марки, советский руководитель Иосиф Сталин ответил полной блокадой Западного Берлина, предположительно призванной поставить заслон планам Запада в отношении западногерманского государства или, по крайней мере, навязать советское правление всему городу. Избегая военного противостояния, Соединенные Штаты и Великобритания решили пойти на смелую альтернативу – снабжать примерно 2 миллиона жителей Западного Берлина по воздуху. Берлинский воздушный мост был блестящей демонстрацией англо-американской мощи, используемой мирным путем в демократических целях. Осуществляя этот дорогостоящий процесс, американцы могли рассчитывать на стойкость западных берлинцев во главе с их лидером, социал-демократом мэром Эрнстом Ройтером – первым послевоенным германским политиком, который произвел большое впечатление на американскую общественность. В мае 1950 года советская сторона согласилась прекратить блокаду в обмен на символические уступки. Это стало торжеством западных союзников в момент, когда их военные позиции были слабы: к 1948 году большинство американских сил в Европе было возвращено на родину, тогда как огромная Красная Армия оставалась дислоцированной по всей Центральной Европе.

В годы “холодной войны” Берлин оставался символом и главным очагом опасности; его использовали в качестве аварийного люка восточные немцы, которые хотели сменить жизнь в условиях диктатуры с постоянно нарастающей экономической депрессией на свободную и мобильную жизнь в Западной Германии, которая тогда переживала “экономическое чудо” благодаря социально ответственной рыночной экономике. (Помощь западных союзников способствовала восстановлению Западной Германии, в то время как советское требование репараций от Восточной Германии еще более ослабляло эту и без того пришедшую в упадок экономику, находившуюся под государственным контролем). Президент Джон Кеннеди (1961-1963) со своей стороны понимал, что этот единственный открытый выход из коммунистического Восточного Берлина в Западный Берлин представлял настоящую опасность для восточногерманского режима. Он также понимал, как он заявил во время катастрофы в Заливе свиней (неудавшегося вторжения на Кубу, организованного США, с участием  эмигрантов, которые были высланы из страны режимом Кастро), когда опасались советского возмездия, что если бы суждено было разразиться Третьей мировой войне, то ей суждено было начаться в Берлине. Преемник Сталина Никита Хрущев, чье настроение часто менялось, также осознавал, что демографические потери в Восточной Германии были нетерпимы для восточногерманского режима, который постоянно уговаривал СССР принять жесткие меры, чтобы закрыть переход через границу.

В 1960-1961 годах поток восточногерманских беженцев нарастал тревожными темпами, и было ясно, что утечке надо поставить заслон. 13 августа 1961 года восточные немцы, с советского благословения, возвели основательную и безобразную стену, которая разрезала город надвое. При этом западные берлинцы остались свободными, но они были окружены и отрезаны от своих друзей и родственников, а восточные берлинцы становились навсегда несвободными за “антифашистской” стеной, как ее официально называли на типичном демагогическом наречии того времени. Немедленная реакция Америки была относительно мягкой и разочаровала молодого мэра Западного Берлина Вилли Брандта и западных берлинцев. Теперь два Берлина становились конкурирующими витринами двух соперничающих систем. И Западный Берлин процветал, чему способствовали постоянная поддержка со стороны американской общественности, частная помощь и защита в виде символического военного присутствия союзников. Со временем Восточный Берлин избавился от сталинской серости, но в части материального благосостояния – не говоря уже о репрессиях в обществе, находившемся под полным контролем “Штази”, – он представлял собой бедный, хотя и развивающийся населенный пункт.

Берлинская стена продолжала напоминать западным руководителям и многим западным немцам о неестественном разделе Германии, но они молча смирились с этим и сосредоточились на строительстве Европейского сообщества. Западные державы довольствовались переговорами о мерах по смягчению многочисленных потерь, которые приносила стена. Надеждой Запада стала разрядка в отношениях с Советским Союзом, и эта политика принимала различные формы. В 1975 году Соединенные Штаты, их европейские союзники и СССР со своими союзниками заключили Хельсинкские соглашения. Первые два соглашения подтверждали нерушимость существующих границ, что придавало легитимность переделу границ в Центральной Европе после войны, а третья часть, обычно именуемая “третьей корзиной”, предусматривала, что все подписавшие ее государства будут соблюдать основные права человека и гражданские права своих граждан. С последующим созданием ОБСЕ (Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе) Советский Союз обрел важные гарантии. Что касается “третьей корзины”, то, хотя поначалу мало кто из политических лидеров с обеих сторон осознавал ее взрывоопасный потенциал, необходимо – особенно для того, чтобы понять 1989 год, – помнить о том, что она обеспечила диссидентским движениям в Восточной Европе и Советском Союзе моральную поддержку и частичную правовую защиту.

Советские танки неоднократно подавляли бурные акции протеста против режимов своих сателлитов – в Восточной Германии в 1953 году, в Польше и Венгрии в 1956-м, в Чехословакии в 1968-м. Но после Хельсинки гораздо более мощной силой в диктатурах, построенных по советскому образцу, стала группа тихих, героических и мирных диссидентов – на тот момент это уже проявилось в виде “Хартии-77” Вацлава Гавела в Чехословакии. Так начинало формироваться снизу гражданское общество, вдохновляемое, должно быть, ощущением того, что Вацлав Гавел позднее назвал “силой тех, кто не обладает силой”. Но какими бы замечательными и важными ни были эти группы, в одиночку они не могли изменить обстановку репрессий. Для этого нужны были перемены наверху, и они произошли благодаря поразительному и, пожалуй, не имеющему прецедентов в истории одновременному появлению духовных и политических лидеров, понимавших пагубные последствия застойной жизни – несвободной, лишенной творчества, нищей.

Кароль Йозеф Войтыла - Папа Иоанн Павел II - приветствует собравшихся в своем родном городе Вадовицы, Польша (июнь 1979 г.)

Даже самих коммунистов отталкивала тяжелая рука Москвы: в 1975 году лидеры крупных компартий Италии и Испании сконцентрировали свою критику в адрес Москвы в движении, которое они называли “еврокоммунизмом”. В рамках этой новой модели западноевропейские коммунисты, которые прежде были раболепными марксистами-ленинцами, даже во время господства самой уродливой формы этого учения, т.е. сталинизма, порвали с некоторыми основополагающими партийными принципами, пообещав, например, сотрудничать с демократическими политическими партиями и тем самым отказавшись от прежней священной догмы о том, что Коммунистическая партия всегда будет осуществлять исключительную верховную власть в любой коммунистической стране. Еврокоммунисты уже открыто критиковали советское вторжение в Чехословакию в 1968 году. Возможно, как считали многие консерваторы, еврокоммунизм был обманом, чистой воды уловкой. По крайней мере, он был похож на тростинку на ветру.

У Польши, крупнейшего советского сателлита, была собственная история необыкновенных страданий, сначала под германской оккупацией, а затем при советском “освобождении”. Прежняя история расчленения страны соседними европейскими державами породила собственную дерзкую форму националистического сопротивления. Послевоенная экономическая нищета стимулировала открытый протест против коммунистических правителей Польши и их презираемых народом хозяев в Россию. Наиболее открытыми проявлениями этого сопротивления стали восстания 1956 года, а также забастовки и демонстрации в 1970 году. И все же, как и во всем советском блоке, репрессии при поддержке советских танков возымели свое действие.

Затем произошла коренная перемена: в 1978 году папой римским был избран краковский кардинал Кароль Войтыла. Понтифик-поляк! Беспрецедентное событие в истории католической церкви – и, наверное, еще один знак того, что история достигла непредвиденной стадии открытости. Папа Иоанн Павел II, лишенный какой-либо военной мощи, почти мгновенно пробудил новые надежды среди своих соотечественников. “Сохраняйте мужество”, - советовал он многим миллионам людей, которые во время его первого папского визита в Польшу в 1979 году встречались и молились с ним. Он стал в своей стране высшим нравственным авторитетом: харизматическая фигура, в высшей степени человечная, но при этом усиленная аурой и помпой римско-католической церкви. (Я впервые побывал в Польше в 1979 году, через месяц после этой поездки. Его влияние было ощутимым.) Он хотел освободить Восточную Европу от пагубной для души власти атеистического коммунизма, позднее выяснилось и то, что у него были сильные опасения в отношении западного либерального общества.

Все государства, бывшие советскими сателлитами, да и сам СССР страдали от экономических лишений и отсталости, и экономическое недовольство часто становилось непосредственной причиной протеста со стороны людей, на ощупь шедших к построению гражданского общества. Забастовки случались, но ни одна из них не была такой серьезной, как начавшаяся 14 августа 1980 года стачка на Ленинской судоверфи в Гданьске. Лидер забастовки, профсоюзный активист Лех Валенса призвал из Варшавы среди прочих людей, поддерживавших стачку, двух интеллектуалов – Бронислава Геремека и Тадеуша Мазовецкого. Из Межзаводского стачечного комитета, руководившего забастовкой до ее окончания в сентябре, родилось общенациональное политическое движение “Солидарность”, бросившее вызов зашатавшемуся режиму. Отныне всю страну охватывала “Солидарность” – первый свободный профсоюз в коммунистической стране, впервые в польской истории руководствующийся не безрассудной романтической страстью, а политическим благоразумием и категорическим отказом от насилия. “Солидарность”, в которой сотрудничали рабочие и интеллектуалы, олицетворяла давние надежды социал-демократов, и впервые за многие годы эти надежды воцарились – на короткий срок и анонимно. “Солидарность”, по сути дела, была гражданским обществом, насчитывая миллионы членов и представляя угрозу для самого существования советской системы. 13 декабря 1981 года глава польского государства генерал Войцех Ярузельский ввел военное положение и бросил лидеров “Солидарности” за решетку, надеясь ликвидировать опасность. Но продолжающиеся экономические невзгоды и нерушимая воля множества людей, наконец, вынудили партию пойти на уступки, согласованные за “круглым столом”, начавшимся в феврале 1989 года. Сама форма этого стола стала символом мирных переговоров, в результате которых, начиная с Польши, коммунистические партии уступили власть. Первые в Польше полусвободные выборы привели к тому, что Мазовецкий стал первым некоммунистическим премьер-министром в стране, которая до этого была коммунистической. (Несомненно, при этих исторических переменах незримо присутствовал и папа-поляк.)

И все же решающее присутствие еще только предстояло. В 1985 году – после многолетнего правления одряхлевшего советского руководства – генеральным секретарем Коммунистической партии был избран Михаил Горбачев, который был моложе других коммунистических лидеров и радикально от них отличался. Выросший в советской системе и прошедший по всем ее ступеням, он хорошо знал присущие ей изъяны. Он пришел к власти с радикально новыми идеями, понимая, что Советский Союз остро нуждается в реформах в экономической сфере (“перестройка”) и в общественной сфере (“гласность”). Он предполагал, что реформированная коммунистическая Россия займет свое место в системе, которую он называл “общеевропейским домом”. Было ясно, что это идет вразрез с коммунистической догмой о неизбежном конфликте между социалистической и капиталистической системами. Горбачев понимал силу Соединенных Штатов. Он знал, что президент Рональд Рейган (1981-1989) осудил “империю зла” и приступил к реализации своей злополучной Стратегической оборонной инициативы, он слышал вызывающее требование Рейгана “снести эту стену”. К чести обоих руководителей, они, опасаясь ядерной катастрофы, достигли в 1986 и 1987 году важных договоренностей о разоружении. Также в 1986 году Горбачев вернул в Москву из внутренней ссылки в Горьком выдающегося астрофизика и правозащитника Андрея Сахарова, и этот жест стал волнующим признанием его приверженности правам человека. А еще два года спустя он вывел советские войска из Афганистана, уменьшив военный элемент в советской политике. Поначалу молча, а в итоге открыто он отказался от доктрины Брежнева, которая предписывала советское вмешательство в странах-сателлитах, где положение Коммунистической партии оказывалось под угрозой. Дорогу к 1989 году открыла надежда Горбачева на то, что сателлиты найдут собственный путь к реформированному коммунизму, освободившись как от обещаний, так и от угрозы применения советских танков. В итоге Горбачев потерпел неудачу как реформатор в собственной стране, но сделал возможным освобождение государств-сателлитов.

Волнения в советском блоке, проявившиеся в движении “Солидарность”, стали наблюдаться и в других местах, даже в Германской Демократической Республике, ортодоксальное руководство которой продолжало с опасливой подозрительностью воспринимать любую тенденцию к либерализации (вплоть до цензуры речей Горбачева). Мирные бдения, начавшиеся осенью 1989 года в восточногерманских церквах, быстро переросли в мирные марши протеста в ряде крупных городов. 9 октября в Лейпциге примерно 70 000 граждан приняли участие в мирном марше под лозунгом “Мы – нация!”, требуя демократических реформ. Они сделали это, зная, что режим мобилизовал войска и направил дополнительные запасы крови в местные больницы, а также зная, как это было известно всем демонстрантам, что коммунистические режимы еще располагают средствами для ликвидации протестов: это проявилось в расправе на площади Тяньаньмэнь в Пекине всего несколькими месяцами раньше.

Но стремление народа к свободе было заразительным и больше не могло подавляться. В июне была практически открыта австро-венгерская граница, а это означало, что восточные немцы, которые имели возможность беспрепятственно ездить в “братскую” коммунистическую Венгрию, теперь могли попасть в Западную Германию через Австрию без необходимости преодолевать Берлинскую стену. Другие восточные немцы бежали в западногерманские посольства в Праге и Будапеште, твердо решив оставаться на территории посольств до тех пор, пока им не предоставят возможность добраться до Западной Германии. С явным риском для себя восточные немцы проводили марши либо за границей, либо, что впечатляло еще сильнее, на улицах своей страны. 9 ноября крушение Берлинской стены стало торжеством первой мирной и в итоге успешной германской революции, торжеством, к которому западногерманские братья отнеслись, пожалуй, с недостаточным почтением.

К концу 1989 года сателлиты Советского Союза были освобождены. Случилось то, что очень мало кто считал возможным, - реальное свержение советского правления мирным путем. Историки будут еще долго спорить о том, кто и каким образом внес вклад в это освобождение, но достаточно очевидно, что оно представляло собой цепь непредвиденных процессов: меня соблазняет мысль о том, что это был молчаливый заговор с соблюдением приличий. События в Берлине были символом и реальностью торжества западных, а, следовательно, и американских идеалов.

Я лишь намекнул на подспудные связи, которые еще предстоит изучить. Через двести лет после великой Французской революции совершенно другая революция попыталась создать новую Европу, и по благосклонной прихоти истории, одновременно появились подходящие лидеры и храбрые, разумные граждане. Пожалуй, никогда прежде и после этого не витало в воздухе столько надежд, и, наверное, это было слишком хорошо, чтобы продолжаться слишком долго. По многим причинам, таким как возвращение агрессивного национализма, реальность в некоторых местах очень быстро вновь стала отталкивающей и кровавой. Но был создан прецедент, успешный прецедент, который подтверждал “силу тех, кто не обладает силой”. Сомневаюсь, что искры тех дней погасли навсегда: разве не очевидно, что в совершенно других условиях и в совершенно других целях этому прецеденту следуют миллионы иранцев на улицах Тегерана, требующие иной, лучшей жизни?

(Фриц Штерн до недавнего времени преподавал в Колумбийском университете в Нью-Йорке. Он занимается изучением истории современной Европы, уделяя особое внимание Германии. Доктор Штерн удостоен многочисленных международных наград и премий, им опубликовано множество трудов и книг в США и за рубежом. Его последняя работа “Пять Германий, которые я знал” вышла в 2006 году. В 1993-94 годах, когда послом США в Германии был Ричард Холбрук, доктор Штерн работал старшим консультантом при Посольстве США в Бонне.)

( Распространено Бюро международных информационных программ Государственного департамента США. Веб-сайт: http://www.america.gov/ru )