05 сентября 2009 года

Оспариваемое будущее

Демонстранты окружают советские танки на улицах Праги весной 1968 года. Протесты были жестоко подавлены.

Настоящая статья является частью публикации “Берлинская стена: 20 лет спустя”, опубликованной Бюро международных информационных программ

Роберт Либер, Джорджтаунский университет

Знаменательные события начинают жить собственной жизнью. Война за независимость Америки в 1776 году, французская революция 1789 года, начало Первой мировой войны в 1914 году, русские революции 1917 года и окончание Второй мировой войны в 1945 году – все эти даты остаются водоразделами, отмечающими границы старых и новых эпох, и предметами непрекращающихся дебатов об их политическом, культурном и историческом значении. Падение Берлинской стены по праву заслуживает включения в этот список, и два десятилетия спустя это событие по-прежнему актуально по своему смыслу и последствиям. Ликующая толпа жителей Восточного Берлина, хлынувшая ночью 9 ноября 1989 года в Западный Берлин, не только остается навсегда останется в памяти жителей этого города, но и символизирует более глубокую трансформацию – мирное воссоединение Германии, единую и свободную Европу, окончание всемирной “холодной войны”, грозившей втянуть Соединенные Штаты, Советский Союз и союзников с каждой стороны в катастрофический конфликт, а также – и это, можно утверждать, самое важное – убедительное доказательство тезиса о том, что люди, если дать им возможность выбора, всегда будут требовать политической свободы.

Почти все, кто пережил “холодную войну”, и не только в Германии, до сих пор помнят ключевые моменты: Берлинский воздушный мост 1948-1949 годов, секретный доклад Хрущева с осуждением преступлений Сталина в 1956 году, запуск советского спутника – первого в мире – в 1957 году, возведение Берлинской стены в августе 1961 года, кубинский ракетный кризис в октябре 1962 года, Вьетнамскую войну, советские вторжения в Венгрию (1956) и Чехословакию (1968) и преобразования в Советском Союзе, начавшиеся в 1985 году при Михаиле Горбачеве.

Живо помню переход через КПП “Чекпойнт Чарли” в бытность свою молодым аспирантом в холодный унылый декабрьский вечер всего через несколько лет после строительства Берлинской стены. Заграждения, предупредительные знаки (“Achtung, Sie verlassen den Amerikanischen Sektor”), неразговорчивые и настороженные восточногерманские пограничники и volkspolitzei создавали атмосферу, достойную романа Джона Ле Карре (и действительно, нравы того времени нашли отражение в романе Ле Карре “Шпион, пришедший с холода”). Вспоминаю и встречи с восточногерманскими студентами во время посещения восточной половины города, в том числе с целеустремленным талантливым студентом-физиком, который верил в идеалы своей системы, но жаждал социализма с человеческим лицом. Не пройдет и двух лет, как его с друзьями арестуют и посадят в тюрьму после попытки протестовать против участия восточногерманских войск в подавлении Пражской весны. Вновь увидеть этого человека и его родственников мне предстояло более чем через два десятилетия, когда Берлинская стена чудесным образом распахнулась.

Стена рухнула в силу важных и второстепенных причин, хотя ни те, ни другие не уменьшают удивления, даже потрясения, вызванного тем, что это могло произойти столь внезапно и спокойно. На одном уровне люди голосовали ногами. С момента создания коммунистической Германской Демократической Республики (ГДР) в восточном секторе Германии, оккупированном Советским Союзом по окончании Второй мировой войны, большое количество людей постоянно пользовалось возможностью переместиться с Востока на Запад (как это сделал еще один мой друг со своей семьей, проехав по автомагистрали S-Bahn в тогда еще не разделенном Берлине). После августа 1961 года людям приходилось совершать побег в опасных условиях, порой с риском для жизни. Они покидали свои дома и друзей в поисках лучшей жизни, материальных благ Запада и личной свободы по другую сторону Берлинской стены. В последние месяцы, когда в Чехословакии и Венгрии шла либерализация, жители Восточной Германии десятками тысяч бежали через эти соседние страны. Власти ГДР были неспособны остановить этот поток без кровопролития, не могли этого сделать в 1989 году и 400 000 военнослужащих Красной Армии, дислоцированных в Восточной Германии, и спасти зашатавшийся режим было уже невозможно.

В действительности падение стены представляло собой лишь одно из четырех исторических преобразований, уложившихся в примечательно короткий срок: конец раскола в Германии и раскола в Европе; окончание холодной войны – конфликта, начавшегося в Европе; крах советского коммунизма и почти всех его имитаторов; распад СССР на 15 республик, входивших в его состав. Эти необыкновенные преобразования стимулировали огромный энтузиазм и оптимизм.

 “Конец истории”?

События после падения Берлинской стены положили начало коренным переменам в Восточной Европе, на Кавказе и в Центральной Азии, а также в Латинской Америке и Африке. В странах бывшего Варшавского пакта произошел переход от государственного контроля над экономикой к демократии. Особенно ярко этот процесс был выражен в Польше, Чехии и Венгрии, но то же самое происходило по всему региону. Российская Федерация и многие из 14 бывших советских республик также ввели демократические формы государственного управления и экономические преобразования, хотя во многих случаях результаты вызвали разочарование. В других регионах мира приливная волна политической открытости и экономических реформ, казалось, предвещали светлое будущее. Этот оптимизм хорошо передан в широко цитируемом эссе и книге “Конец истории” политолога Фрэнсиса Фукуямы. Он утверждал, что ввиду этих грандиозных перемен стало очевидным, что либеральная демократия и рыночная система в экономике являются единственными жизнеспособными вариантами развития современного общества.

Сельские жители Румынии выражают свои политические предпочтения

К сожалению, преобладание этих политических и экономических моделей оказалось менее устойчивым, чем казалось в пьянящие первые дни и месяцы после падения Берлинской стены. В некоторых странах создание и стабилизация этих новых систем стали гораздо более проблематичными, чем ожидалось. Многие страны Восточной Европы, а также балтийские государства успешно осуществили болезненные политические и экономические преобразования, хотя сам этот процесс порой был долгим и трудным. Однако на Балканах, в некоторых странах Кавказа, Центральной Азии, а также Африки этот процесс был чреват осложнениями. Вспыхнули этнические конфликты, подхлестываемые призывами к крайнему национализму, а выборы иногда приносили лишь видимость демократии без конкретного содержания.

В самой России первоначальные формы демократии при президентах Горбачеве (1985-1991) и Борисе Ельцине (1991-1999) обременялись хаотическими преобразованиями и экономическим коллапсом. Начиная с 1999 года, государственные институты страны стали более стабильными, но все больше принимали полуавторитарную форму, при которой, несмотря на видимость демократии, президент Владимир Путин (1999-2008; премьер-министр с 2008 года по настоящее время) и его коллеги возглавляли, по определению журнала Economist, одну из самых “криминализированных, коррумпированных и бюрократизированных стран мира”. В настоящее время россияне обладают гораздо большей автономией в своей повседневной жизни, чем при советском коммунизме, но это происходит в системе, которая подавляет независимые политические партии и власть закона, не имеющей независимого суда, дающей своим ставленникам возможность контролировать ведущие компании и подчинившей себе телевидение и основные СМИ.

Даже там, где укоренились либеральная демократия и рыночная экономика, первоначальное воодушевление и безграничный оптимизм иссякли. В некоторых местах, например, в Болгарии и Румынии, возникли проблемы коррупции и недостаточной способности государства успешно осуществлять возложенные на него функции. Горячее желание восточноевропейских стран вступить в НАТО и Европейский союз в значительной степени помогало в первые годы после “холодной войны” поддерживать темпы демократических и экономических преобразований. Потребности во власти закона, гражданском контроле над вооруженными силами, правах меньшинств, политических свободах и подотчетности оказались реальными активами в эти переходные периоды и в моменты, когда государства, подававшие заявки на вступление в эти организации, сталкивались с конкурирующими приоритетами и претендентами у себя в стране и за рубежом.

Здесь важно понимать различия между либеральной и нелиберальной демократией. Либеральная демократия требует не только системы выборов и наличия неких формальных институтов демократии (парламент, президент, суды), но и свободной прессы, законности, независимой судебной системы, прав меньшинств, свободы слова и собраний, возможности для партий и отдельных лиц мирным путем бороться за государственные должности на состязательных выборах и функционирования институтов гражданского общества, в котором заработки и образ жизни людей не зависят исключительно от правительства. Нелиберальная демократия (термин, введенный известным журналистом, редактором и исследователем Фаридом Закарией) обозначает систему, при которой проводятся выборы, но гражданские свободы, права человека и многочисленные измерения подлинно демократического общества резко ограничены или полностью отсутствуют. Общества, складывающиеся после диктатуры и подверженные влиянию глубоких этнических и религиозных расколов, особенно уязвимы по отношению к этим внутренним конфликтам.

Даже там, где коррупция и эффективность государственного управления не являются основными факторами, могут сохраняться долгие сомнения. Недавний опрос общественного мнения в бывшей Восточной Германии показал, что 57 процентов респондентов – потрясающая цифра – защищают бывшую ГДР, причем теперь даже те, кто признает ее отрицательные стороны, утверждают, что “жизнь там была хорошей”. Разумеется, налицо неуместная ностальгия, подпитываемая предсказуемым разочарованием в повседневной жизни, особенно во время рецессии и высокой безработицы. Настроения и история тоже важны. Чтобы объяснить подобную апологию диктатуры, требуется сочувственное понимание общественных настроений и исторического опыта. Население Восточной Германии не привыкло к вызовам, риску и возможностям, связанным с жизнью в свободном обществе. Люди 56 лет жили при диктатурах: с 1933 по 1945 год при нацистах, а затем до 1989 года при навязанном Советским Союзом коммунистическом режиме. Таким образом, для адаптации к жизни в условиях либеральной демократии и рыночной экономики также может потребоваться смена поколений.

 Нам хочется думать, что все хорошее наступает одновременно: свобода, народный суверенитет, равные возможности, равенство условий. Но, как отметил профессор Майкл Мандельбаум в работе “Доброе имя демократии”, сама идея демократии исторически сочетает две взаимосвязанных, но порой соперничающих концепции: личную свободу и народный суверенитет. Эти концепции могут вступать и действительно вступают в противоречие, например, если большинство предпочитает политику, которая ограничивает личную свободу или даже попирает или ограничивает права некоторых членов общества. Стабильные либеральные демократии разрешают это противоречие, предусматривая в конституциях обязательную защиту прав от ограничений, налагаемых большинством, и поддерживая независимую судебную систему, в которую граждане могут обращаться со своими претензиями.

В более широком смысле слова сочетание либеральной демократии и рыночной экономики также воплощает в себе определенную внутреннюю напряженность. Рыночная экономика помогает сохранять личную свободу, но также может порождать существенное экономическое неравенство. Это неравенство, в свою очередь, может вступать в противоречие с концепциями народного равенства и общественной солидарности.

У проблем могут быть и внешние источники. Как отметил политолог Азар Гат в полемическом и широко цитируемом очерке в журнале Foreign Affairs, нарастание авторитарных капиталистических сил создает новую угрозу для преобладания либеральной демократии. Они представляют собой альтернативный путь модернизации, и точно так же как разгром их предшественников в 20-м веке – имперской Германии, нацистской Германии и имперской Японии – зависел от прихода Соединенных Штатов на помощь европейским демократиям, будущее тоже требует активного и последовательного подключения Америки в интересах либеральных демократий и обществ.

В этом соперничестве сохраняется проблема мировоззренческих разногласий между демократиями. Они часто не сходятся во взглядах в ситуациях, когда необходимо делать важный политический выбор, по таким вопросам, как продвижение демократии, международная экономическая политика, как лучше реагировать на угрозы, создаваемые распространением вооружений, обанкротившимися государствами, этническими конфликтами и нарушениями прав человека. Несмотря на предложения создать Лигу демократий, которая компенсировала бы слабости ООН, Европейского союза и других международных институтов в противостоянии общемировым проблемам, критерии того, где проводить грань между либеральными и нелиберальными демократиями, остаются проблематичными, и не многие страны готовы поставить такую новую группировку выше своих действующих обязательств перед региональными органами, другими институтами или более узко определяемых национальных интересов.

Словом, через два десятилетия после падения Берлинской стены, вместо конца истории и предопределенного торжества либеральной демократии и рыночной экономики будущее остается спорным. Несмотря на это, основания для оптимизма есть. Информационная революция и становление современных обществ, основанных на знаниях, похоже, в какой-то степени создают благоприятную обстановку для либерализации и демократии. Если обратиться не только к прошлому, но и к будущему, то не только падение стены само по себе, но и крах советского коммунизма, окончание холодной войны, успех “бархатных революций” в Украине и Грузии, прерывистое, но, тем не менее, реальное продвижение демократизации во многих регионах мира и массовые демонстрации иранцев за свободу позволяют предположить, что в стремлении к политической свободе есть нечто прочно укорененное, глубокое и фундаментальное. Его успех не является неизбежным, но, как провозглашали президенты – от Франклина Рузвельта до Гарри Трумэна, Джона Кеннеди, Рональда Рейгана, Билла Клинтона, Джорджа Буша-младшего и Барака Обамы – человечеству свойственно стремление к свободе и демократии.

Вызов, с которым сегодня сталкиваются демократии мира, предсказывался в замечании одного из отцов-основателей Америки, Бенджамина Франклина, после исторического Конституционного Конвента в 1787 году. Когда прохожий спросил его, будут ли новые Соединенные Штаты республикой или монархией, он ответил: “Республикой, если вы сможете ее сохранить”. Во многом то же самое можно сказать о глобальном будущем свободных обществ и рыночных экономик. Их преобладание, возможно, не предопределено, но при усилиях и самоотверженности вероятность их сохранения и расширения остается многообещающей.

Роберт Либер является профессором Кафедры государственного управления и международных отношений в Джорджтаунском университете. Им написано и отредактировано более 15 книг, посвященных вопросам международных отношений и внешней политики США. Он часто публикует статьи и выступает с лекциями. Робер Либер неоднократно участвовал в передачах американских и зарубежных телевизионных каналов и выступал по радио.

( Распространено Бюро международных информационных программ Государственного департамента США. Веб-сайт: http://www.america.gov/ru )