05 сентября 2009 года

“То были дни, мой друг...”

Лех Валенса, лидер польской "Солидарности", голосует на выборах 1989 года. Рядом с ним стоит его сын.

Настоящая статья является частью публикации “Берлинская стена: 20 лет спустя”, опубликованной Бюро международных информационных программ

Анна Гусарска

“Ваша точка зрения зависит от вашего взгляда”, гласит старая польская поговорка, и идеальной иллюстрацией к ней служит то, как мы в Восточной Европе восприняли снос Берлинской стены. Вот мой взгляд – сформированный сочувственным пониманием исторического опыта Польши.

Во-первых, чем была Берлинская стена?

Среди прочего, она была метафорой. Разница между тем, что видели люди с той и другой стороны этого сооружения, многое говорит о расколе Европы на советскую и несоветскую зоны – судьбе, предопределенной на Ялтинской конференции в 1945 году.

С Запада можно было подойти к стене, потрогать ее, оставить на ней свои надписи и рисунки, поглядеть с возвышения на “Восток”. Берлинская стена служила сценой для американских президентов. Джон Кеннеди провозгласил отсюда солидарность с окруженным городом, заявив: “Ich bin ein Berliner” (“Я – берлинец”), а Рональд Рейган бросил вызов советскому руководителю: “Мистер Горбачев, снесите эту стену!”

С Востока Запад выглядел серым и загнивающим. Мы знали (но не могли увидеть), что за бетонным строением, увенчанным колючей проволокой, находилась семиметровая полоса разрыхленного гравия и, как нам говорили, минное поле.

И хотя Стена представляла собой ограждение вокруг Западного Берлина (французского, британского и американского секторов), в переносном смысле она окружала и порабощала половину континента.

Для нас, жителей Восточной Европы, пожалуй, самым гнетущим и тяжким унижением была стена запретов:

·         Стена коммунистических законов, запрещавших свободные поездки в демократическую часть мира, обобщенно (до сих пор!) именуемую “Западом”, чтобы нам не стало ясно, как нам лгал правящий режим.

·         Стена коммунистической цензуры, при которой было почти невозможно читать что-либо, кроме пропаганды, чтобы мы не заражались буржуазной, капиталистической идеологией (бесцензурные книги, журналы и газеты приходилось ввозить нелегально, но мы при любой возможности жадно их поглощали).

·         Стена коммунистического глушения иностранных радиостанций, таких как “Би-би-си”, “Радио Свободная Европа” и “Голос Америки”, постоянным зуммерным шумом, чтобы мы не услышали правду о событиях в мире и в нашей собственной стране.

Но еще хуже была стана внутри каждого из нас, вынуждавшая нас к шизофреническому существованию в двух мирах – у себя дома и в кругу родных и друзей, где можно было быть самим собой, и во втором мире, фальшивом, но все более привычном, в котором приходилось носить маску послушности. Обучение этой двойной жизни начиналось рано, практически в детском саду, где мы заучивали политические лозунги, читая “Винни Пуха”, и вырезали из бумаги серп и молот, играя с плюшевыми мишками.

Во-вторых, дата – или даты – падения Берлинской стены также помогают нам лучше понять ситуацию.

9 ноября 1989 года – дата, наиболее прочно ассоциирующаяся с окончанием несправедливого угнетения половины Европы. Но стена начала давать трещину в 1980 году, когда на Ленинской судоверфи в Гданьске был создан польский профсоюз “Солидарность”, добившийся права на забастовки. Можно прийти и к другому выводу: лишь в 2004 году, с приемом восьми стран Восточной Европы в Европейский союз, была по-настоящему упразднена Европа, созданная в Ялте, но для тех, кто живет в Беларуси, этого еще не произошло.

Даже в судьбоносном 1989 году на внимание и значимость претендовали многие события в Восточной Европе: первые переговоры между коммунистическим режимом и политической оппозицией ему (апрель, в Польше); первые полусвободные выборы (4 июня в Польше, но их затмили танки, в тот же день крушившие мечты на площади Тяньаньмэнь), историческая реабилитация Имре Надя и его соратников по Будапештскому восстанию 1956 года (16 июня в Венгрии); в ноябре всерьез началась “бархатная революция” в Чехословакии, уходящая своими корнями к движению “Хартия 77” 12-летней давности. Месяц спустя бывший писатель-диссидент Вацлав Гавел стал президентом. Наконец, Румыния, до тех пор казавшаяся самым прочным коммунистическим режимом, тоже в 1989 году оказалась и самым кровавым во внезапном его падении.

Между тем, в тот год история Германии могла быть заключена в характерно упорядоченные рамки: сделанное 19 января восточногерманским руководителем Эрихом Хонеккером заявление о том, что “стена будет стоять через 50 и даже через 100 лет, если до тех пор не будут устранены причины ее возведения”, и импровизированная речь главы Западной Германии Гельмута Коля перед гражданами восточной Германской Демократической Республики (ГДР), собравшимися 19 декабря в Дрездене, под крики толпы “Германия, Германия” и “Мы – единый народ”.

В-третьих, реальный, физический крах.

Стена представляла собой не просто 106 км бетонных блоков и 68 км металлической решетчатой ограды с 302 сторожевыми башнями, разрезающими германский город надвое. Нет, это была самая наглядная часть физического и метафорического “железного занавеса”, разделявшего свободную и несвободную Европу.

Когда именно рухнул этот занавес? Трещины появились, когда венгерские пограничники сняли колючую проволоку на своей границе с Австрией. Это произошло в мае 1989 года. Тем летом тысячи жителей Восточной Германии отправились на сразу же выдававших их “трабантах” (пользующихся дурной славой за свою ненадежность восточногерманских автомобилях, которые, как порой утверждали, делались из картона) в Варшаву и Прагу, а оттуда в Будапешт, надеясь пробраться на “Запад”. Итак, когда 11 сентября 1989 года венгры открыли свою границу для свободного выезда граждан ГДР, примерно 15 000 немцев “проголосовали ногами”. Это была одна пробоина в напоминающей дамбу Берлинской стене, причем большая. Три недели спустя, ссылаясь на “гуманитарные основания”, власти ГДР разрешили отправить из Варшавы специальный поезд с почти тысячей восточногерманских беженцев транзитом через ГДР в Федеративную Республику Германию. Вскоре из Польши выехали и другие такие поезда, которые перевезли в общей сложности 7600 беженцев. К 3 ноября в Западную Германию через Чехословакию уехали 40 000 восточногерманских беженцев. Теперь плотину действительно прорвало. Стена выглядела гораздо менее прочной.

При том жестком процедурном формализме, который неукоснительно соблюдался в ГДР, 9 ноября 1989 года стена в итоге, наконец, по иронии судьбы, прекратила свое существование в силу элементарной бюрократической нестыковки. Не получив правильной информации, руководитель Коммунистической партии Гюнтер Шабовски на транслировавшейся по телевидению в прямом эфире пресс-конференции выступил со знаменитым заявлением о том, что все правила выезда за границу отменяются. После настойчивых расспросов журналистов он сказал, что это вступает в силу “немедленно”, а не на следующий день, как было запланировано. Ну а остальное все мы видели.

После открытия ворот через "Чекпойнт Чарли" в Западный Берлин хлынули толпы людей и вереницы машин

Нет, меня не было в Берлине в ночь, когда пала стена. 9 ноября 1989 года я находилась в редакции газеты New York Times. Редактор Макс Фрэнкел принял меня на краткосрочную стажировку. Мне предстояло приобрести некоторый опыт в отношении независимых газет и применить его в условиях возрождающейся демократии в Восточной Европе, где меня ждала журналистская работа. То, что такое положение вообще было возможно в Польше, свидетельствует о том, как стремительно развивались события.

За несколько дней до падения Берлинской стены польская актриса в телевизионном выпуске новостей, имея в виду наши полусвободные выборы, провозгласила: “Дамы и господа, 4 июня 1989 года в Польше закончился коммунизм”. Так оно и было. А ежедневная Gazeta Wyborcza, созданная в соответствии с решением о проведении этих выборов, была, как тогда говорили, “первой свободной газетой на территории между Берлином и Владивостоком”.

В Польшу я вернулась весной 1989 года после 15 лет жизни за границей, чтобы поступить на работу в редакцию этой ежедневной газеты. Вновь обретенные свободы казались мне почти невероятными, но мои коллеги не только знали, что это по-настоящему, но и ожидали, что вскоре эффект домино приведет к краху всего советского блока. Конечно, утверждали они, поляки могут поставить это себе в заслугу. Патриотически настроенная часть моей личности с ними соглашалась.

Преданная журнализму часть моей личности стремилась увидеть происходящее собственными глазами. В 1989 году иностранные корпункты Gazeta Wyborcza были привилегированным местом работы, поскольку именно работая в них можно было наблюдать за крахом коммунизма.

До конца 1989 и на протяжении значительной части 1990 года я освещала для своей газеты распад сложенного домино: из Чехословакии, Румынии и Никарагуа, а затем, когда писала для созданного нового еженедельника, из Албании и стран Балтии. Имея опыт участия в движении “Солидарность”, я возлагала очень большие надежды на другие движения по всей Восточной Европе.

Наверное, самыми волнующими были репортажи из Чехословакии. Это была самая чистая, гладкая и элегантная из всех тогдашних “революций”. К тому же она была стремительной. В ту зиму в Праге на стенах можно было увидеть такой простой список:

Польша – 10 лет.

Венгрия – 10 месяцев.

Восточная Германия – 10 недель.

Чехословакия – 10 дней.

Понадобилось чуть больше 10 дней, но все равно это было время, когда возможно все, когда мы, жители Восточной Европы, считали, что, как поется в песне, “чтоб жить, как мы хотим, в борьбе мы победим”.

Почти сразу же перейдя от освещения “бархатной революции” в Чехословакии к румынской “кровавой революции”, я опустилась с седьмого облака рая в земной ад.

В своих блокнотах того времени нахожу такие записи:

12 декабря 1989, Прага:

На Вацлавской площади люди танцуют и поют: “К Рождеству хотим Гавела в президенты”. Они вставляют цветы в стволы автоматов озадаченных полицейских.

25 декабря 1989, Бухарест:

По Дворцовой площади разносится запах сырого пепла из выгоревшего здания Коммунистической партии, и люди повторяют “Сегодня Рождество, безумца больше нет”, смотря на экране повтор казни Николае Чаушеску.

28 декабря 1989, Бухарест:

Государственное телевидение Румынии показывает до сих пор запрещенный фильм с Чарли Чаплином… “Великий диктатор”.

 “О, да, то были дни…”

(Анна Гусарска работала редактором и переводчиком в отделе “Солидарности” за границей (в Париже) и журналистом польской газеты Gazeta Wyborcza. В США Гусарска была штатным корреспондентом журналов New Republic и New Yorker, проводя репортажи из горячих точек и мест, переживавших последствия конфликтов. В ее трудовой биографии также указана работа на посту старшего политолога в International Crisis Group. В настоящее время она работает старшим политическим консультантом в “Международном комитете спасения”.)

Мнения, выраженные в настоящей статье, не обязательно отражают официальную точку зрения редакции.

( Распространено Бюро международных информационных программ Государственного департамента США. Веб-сайт: http://www.america.gov/ru )